А когда благодать, можно спросить?

Как правило, в своих статьях я максимально дистанцируюсь от читателя, стараясь обезличить текст – мне всегда казалось, что в работе такого рода не должно быть места самому журналисту, и его проблемы если и должны рассматриваться, то в контексте общества, а не как частность. Однако, надеюсь, читатель простит мне подобное отступление от моих собственных принципов. Потому что из истории моего ухода из православия личности не выкинешь, как бы ни хотелось.
Итак, я верила в христианского бога лет до 22, причём верила свято и искренне. Я с огромным интересом изучала священные тексты, вдумываясь в их содержание и пытаясь истолковать новым, отличным от прежних трактовок способом. Мне было интересно всё; правда, после знакомства с православной литературой, полной историй о последствиях спиритизма, историй жутких и правдоподобных до ужаса, я приобрела несколько устойчивых фобий и поняла, что больше читать такого не буду никогда.
В храм меня привели родители, тем самым, откровенно говоря, в некотором смысле лишив выбора. Всю жизнь я жила с чётким осознанием: вот не сходишь в храм одно воскресенье, пропустишь другое — и всё, скандалы с мамой гарантированы.


Ситуация, казалось бы, вполне разрешима, но проблема в том, что у меня очень сильно сбиты гормоны. Утром мне плохо. Я просыпаюсь через несколько часов, даже когда не надо никуда идти или ехать. Я просто физически не способна ни думать, ни есть, ни даже нормально говорить.
Маму это, конечно же, не волновало. Я не пытаюсь никого обвинять, потому что сама гордилась тем, что невыносимо мучаюсь в душном храме, вся потная, с зудящей под шапкой кожей, на изъеденных дерматитом ногах, которые дико болели. Я не понимала ни слова из того, что происходит, поэтому всегда жутко скучала. Молиться в таком состоянии я не могла – получилось бы неискренне, да и не хотелось по расписанию. Разве это не должно быть по велению души?
Постоянный интерес бабушек к моей половой принадлежности и просьбы снять шапку, потому что я – мальчик, тоже не могли не раздражать.


Я не хотела в этом никому признаваться, но храм для меня был каторгой, утомительной и тягостной. Да, я гордилась тем, что страдаю, но гордость боли и усталости не убавляла.
В более или менее зрелом возрасте я научилась-таки молиться по расписанию, но меня быстро обрадовали тем, что нельзя говорить богу то, что сам хочешь – надо совместно с толпой. Я не понимала, что говорит толпа, и это приводило меня в отчаяние.
Воскресенье было одним из немногих выходных, и, думаю, вы догадываетесь: мне было очень невесело жить, пока я не поняла, что все былые убеждения – ложь. Но об этом позже.

Исповедь – облегчение души или грубейшее нарушение личных границ?

Пока я жила в Петербурге, у меня был духовник, доставшийся от матери. Его я более или менее знала, но всё равно было очень некомфортно открывать ему вещи, которые подросток тринадцати-четырнадцати лет должен пережить наедине с собой.
После переезда в Москву я даже не пыталась найти своего священника или свой храм. Я просто этого не понимала: храм есть храм, священник есть священник, они все примерно одинаковые – в смысле, верят в одно и то же, так какая разница, кому исповедаться? Функция исповеди в том, чтобы показать богу: тот или иной грех отпущен. Нигде не указано, что это должен делать один и тот же человек.


Хотя сейчас я понимаю, что, возможно, дело было в другом. Я не хотела «ходить по рукам», открывая свою душу, самое сокровенное, глубокое и искреннее, спрашивать о том, что действительно волнует, кого попало, просто наугад, надеясь, что повезёт.
Тем более, я для этих людей – часть потока. Они не будут вдумываться. Возможно, если священник хороший, он уделит немного больше времени.
Но я не доверяла никому.
Я даже своему священнику не доверяла полностью. То есть, я думала: «Вы не сделали ничего, чтобы заслужить моё доверие; мы встречаемся раз в неделю на полчаса от силы — почему я должна рассказать, что ненавижу своего брата-инвалида, или о том, какой мрак творится в душе человека, который мечтает быть хорошим, светлым и удобным, но на деле просто копит свою личную тьму глубоко внутри?»
Потому что: вот откроюсь я ему, расскажу. А кому из нас это надо? Ему – точно нет, он просто работу свою выполняет. Мне? А зачем мне рассказывать о своих личных, интимных чувствах постороннему мужчине — что это за эксгибиционизм? Зачем мне его мнение насчёт того, что с этим всем делать? Можно, пожалуйста, я сама как-нибудь со своим личным пространством разберусь? Я понимаю, что веду себя неправильно, но, честно, лучше сублимировать это на бумаге, ей-богу.


Тогда я ещё и дико боялась услышать слова осуждения. Священники в моём окружении очень любили осуждать людей. Да, я знаю, что есть хорошие священники, но мне попался только один хороший священник. Остальные произвели иное впечатление. И причиной моего ухода из церкви стал плохой священник. Я очень уважаю хороших священников и рада, что они могут помогать людям. Также я искренне рада за людей, которым хорошие священники помогли – им повезло гораздо больше, чем мне, человеку, который получил от священника поддержку лишь дважды в жизни (хотя это был очень трудный период, и я до сих пор благодарна).
Кто-то мог бы сказать, что у меня просто священника нормального не было. Нет, был, но он остался в Питере. И я с ним не во всём согласна.
Так что – да, в Москве, где я взрослела, не было.
Но потому я и описываю личный опыт, на основании которого появились сомнения: а действительно ли мифические хорошие священники существуют вообще?

Блаженны страждущие…

Всю свою бытность верующей я остро чувствовала: всё, что я делаю – неправильно, и я получилась какой-то неправильной. Все вокруг святые, идеальные, безгрешные люди. А я – грязь и ничтожество, страшная грешница, которой место в аду. Нет, может, всё правильно, но, честно говоря, это здорово угнетало. Это только кажется, что регулярное самоуничижение закаляет – к 22 годам я искренне надеялась, что меня кто-нибудь, наконец, убьёт, или у меня самой хватит смелости на тот самый поступок.
Самоуничижение – оно не зря так называется, потому что деструктивный образ мысли действительно уничтожает всё. Тело. Личность. Душу.
22-летняя, я боялась всего и ненавидела себя за каждый шаг; я ни разу в жизни не прикасалась к своему телу с иным интересом, кроме сохранения гигиены или медицинских процедур. Я так боялась вызвать желание в мужчине, что намеренно выдавала себя за одного из них, носила короткую стрижку и мужскую одежду, не пользовалась косметикой и даже думать не хотела об отношениях.

Читайте также:  Иван и Мария


Я подавляла в себе всё, что не соответствовало мной же нарисованному идеалу – даже творить в полную силу не получалось из-за множества самостоятельно созданных блоков. Я презирала себя за интересы, отличные от православных книг и органной музыки, потому что семья и церковь открыто их отрицали. Я не дала себе в полной мере само реализоваться не только из-за страшного инцидента, случившегося незадолго до восемнадцатилетия, но, как мне самой кажется, из-за стремления остаться в узких, как гипотетические райские врата, рамках.
Я не понимала : я же всё делаю правильно. Тогда почему нет счастья? Почему нет чувства, что всё идёт так, как должно? Почему мне настолько плохо? Почему я настолько ненавижу себя и мир вокруг, хотя стараюсь этого не чувствовать?

Переломный момент: как церковь разрушает веру

Надеясь, что хотя бы в посмертной жизни будет хорошо, я сделала очень многое, чтобы разрушить в себе как можно больше «неправильного». Всё это, как мне казалось, я делала из любви к богу. Я была уверена, что церковь меня любит и ценит как верного прихожанина, который жертвует своим личным комфортом ради Идеи.
А Идея эта: каждый должен сделать как можно больше, чтобы окружающие были счастливы. Любить своих ближних. Помогать им.


Тряпка, не способная сказать нет, которой я стала к тому времени, действительно любила и помогала, пока церковь через маму не принесла очень интересную мысль: из-за греха, который тоже был формой помощи и стремления сделать ближнего счастливым в ущерб своей духовной жизни и психологическому комфорту, меня отлучают от причастия.
Да, вот так, заочно.
В этот момент для меня всё рухнуло, но выбралась из-под останков собственного мира и сняла крестик я только несколько месяцев спустя.
Во-первых, меня возмутило, что мои личные данные афишируются и свободно передаются посторонним. Во-вторых – что посторонние, не поговорив со мной, берут на себя функцию моего духовника, оставшегося в Петербурге.
Я всегда ненавидела хамство, а подобный поступок посчитала высшей формой хамства в адрес человека, который посвятил вере в бога всю свою жизнь.
И подумала: не хотите причащать меня – не надо. Больше в храм я не ходила.
Потому что постепенно я начала понимать, что меня бы просто не услышали, даже если бы поговорили. У церкви есть алгоритм, правила, которых она даже не понимает толком. Совершил грех такого рода – отлучение от причастия. Неважно, что это не было искушением, потому что ты НЕ ХОТЕЛ ничего подобного и буквально рыдал, понимая, что должен это сделать. Ты. Совершил. Грех. Тонкости неважны. Неважно, что, не соверши ты этот грех, человеку, которого ты любишь, было бы очень тяжело, больно и плохо из-за сложного комплекса психологических и физических проблем.
Я поняла, что ни один из священников этого не услышит, не захочет услышать, что в этом мире есть не только чёрное и белое — есть более сложные оттенки, в которых нет однозначно положительного или отрицательного варианта ответа.
Согласно их мнению, я должна была делать так, как написано в Библии. Но, если предписания Библии заставят моего любимого человека страдать, я не хочу их слушать. И мне не нужна религия, основанная на таких принципах. Главное – спасение своей души? Нет. Главное – другие люди. Безусловно, мы не можем спасти никого против его воли, но, если есть возможность помочь в ущерб себе – разве не обязаны мы принять сложное решение?
Если церковь отворачивается от своих детей в такие моменты, она ничего больше не стоит, — поняла я. В церкви ещё во времена Христа не было бога — ведь Христа распяли книжники, то есть, церковники.


Видимо, сейчас ничего не изменилось, и бог до сих пор в церковь не заходит. Это маскируется сложным комплексом правил, которые друг с другом порой даже не связаны, часть которых – остатки русских традиций, а часть – противоречивые трактовки Библии.
Например, девушки должны быть в юбках и платках. Почему? Девушки не должны заходить в алтарь. Почему? Девушки хуже парней? Для меня как для убеждённой феминистки такие правила уже тогда были дикостью.
Почему? Я спрашивала у многих — мне не ответил никто.
В итоге я просто перестала надевать в храм юбку, оставаясь в брюках. Мне никто не сказал, почему я не должна этого делать. Чтобы не смущать чужой ум? Если чужой ум так легко смутить, может, его носителю лучше вообще не выходить из дома – там вон летом полураздетые люди ходят, а на пляжах детей голышом купают — правда, страшно? Пусть совершают работу над собой, я, наоборот, помогаю таким образом выработать в себе толерантность к внешнему виду, который не вписывается в определённые стандарты. Полезное дело делаю.
Или почему в православных храмах надо стоять? Когда стоишь, сложнее сосредоточиться на молитве, думаешь только о том, что ноги устали. Или это – культ страдания какой-то, обязательно надо пострадать? Простите, но из-за инвалидности мне страданий в жизни вполне хватает, искусственно затруднять себе жизнь я не хочу.
Вообще, искусственно затруднять себе жизнь – любимое дело христиан.
Отношение к представителям ЛГБТ – отдельная история, но она касается не только церкви и закреплена законодательно, так что не стану касаться. Скажу только, что у меня есть друг, который отказался от церкви изначально не потому, что не был согласен, а просто потому, что не хотел жить в ненависти к тому, что не выбирал. Возможно, окажись в его жизни церковь, человеку было бы немного легче пройти через ужасы регионального детдома. Но двери для представителей ЛГБТ заочно закрыты ненавистью и отторжением.

Важно: я не призываю срочно уходить из храма

Я признаю, что есть люди, которым церковь помогла лучше, чем психологи, и рада за таких людей. Если вера – личный выбор, который поспособствовал чему-то хорошему, – прекрасно и великолепно, флаг в руки. Я не лишаю церковь каких-либо достоинств, потому что они есть. Существует множество прекрасных священников, которые помогают прихожанам, порой спасая из очень тяжёлых ситуаций и давая надежду на лучшее, когда, казалось бы, её уже нет.
Всё, что изложено выше – личный опыт и личное мнение, основанное на глубокой боли и глубокой обиде.

Если мне не везло, не думаю, что, вернись я — и сразу начнёт везти, прямо по мановению волшебной палочки.
Мне нравится та жизнь, которую я веду сейчас, потому что в ней есть то, чего не было никогда прежде в церкви – свобода.
И я никому не позволю её отнять.
Простите, если кого задела. Любви вам – божьей или человеческой, смотря кто во что верит!

Маргарита Стрижкова
специально для Агентства Особых Новостей (on24.media)

 
Похожие записи
Latest Posts from Агентство особых новостей

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *