В первой части нашего материала мы уже подметили: русский сказочный мир буквально населён существами, чьи тела, поведение и способности не соответствуют привычным представлениям о норме.
Ещё один герой русских сказок — Колобок. Это оживший хлеб — ставшее живым существо, которое не имеет ни рук, ни ног. И всё же любопытно, что отсутствие привычного человеческого тела, отсутствие конечностей не делает его неподвижным и беспомощным. Колобок самостоятельно покидает дом, быстро перемещается, разговаривает, принимает решения и долго избегает опасности. Его «особая» форма определяет способ движения, но не лишает его активности. В таком прочтении сказка неожиданно напоминает: отличающийся способ перемещения сам по себе не отменяет свободы и самостоятельности.
Особенно выразителен Конек-Горбунок. Строго говоря, это герой не русской народной, а литературной сказки, которую Петр Ершов написал в 1834 году, широко используя фольклорные мотивы. Конек мал ростом, у него два горба и огромные уши; рядом со статными конями он кажется странным, несерьёзным, будто имеющим какие-то генетические или врождённые отклонения. Но именно он становится самым надёжным, разумным и деятельным спутником Ивана. Его тело не «исправляют», он не превращается в высокого гладкого жеребца, чтобы заслужить место рядом с героем. Напротив, необычный облик остаётся с ним на протяжении всей сказки, а отличающие его качества соединены с верностью, мудростью и волшебной силой.
Этот образ близок современному пониманию принятия, ведь Конек-Горбунок принимает свой образ, как и окружающие, и не стремится стать статным конём. Но при этом Конек-Горбунок ценен не просто сам по себе, а потому, что обладает исключительными способностями и постоянно спасает хозяина. С такой точки зрения полезно видеть в сказочном Горбунке сильного и самостоятельного персонажа, но опасно превращать его в очередное доказательство мнимой аксиомы о том, что любое телесное отличие обязательно должно компенсироваться сверхспособностью.
Не менее показателен Змей Горыныч. Три головы не мешают ему, а делают его более грозным противником. Необычное тело здесь связано не с беспомощностью, а с избытком силы. Однако Горыныч напоминает и о тёмной стороне сказочной традиции: внешнее несходство часто становилось удобным способом сразу обозначить злодея. К этой же линии относятся одноглазое Лихо и Баба-яга с костяной ногой. Читателю ещё до первого поступка сообщают: перед ним существо, которое выглядит «неправильно», а значит, от него можно ожидать опасности. Подобная связь между телесным отличием и нравственным злом пережила фольклор и до сих пор появляется в книгах, кино и массовой культуре.
Интересный пример скрывается в «Крошечке-Хаврошечке». Уменьшительное имя главной героини подчёркивает скорее её юность, хрупкость и зависимое положение, а не свидетельствует о низкорослости. Зато в сказке действуют Одноглазка, Двуглазка и Триглазка. Их внешняя особенность вынесена прямо в имена, словно ничего важнее количества глаз в этих девушках нет. Третий глаз Триглазки при этом оказывается функционально значимым: благодаря ему, она видит то, что не заметили сёстры, и раскрывает тайну Хаврошечки. Отличие снова становится двигателем сюжета, хотя сами сёстры не получают глубоких характеров и представлены не со столь уж привлекательной стороны.
Гораздо ближе к прямому разговору об инвалидности подходит упомянутый нами в первой части материала былинный Илья Муромец. По наиболее известной версии, он тридцать три года не мог ходить, а после чудесного исцеления обрёл богатырскую силу. Этот сюжет не обвиняет Илью в его состоянии и не делает его смешным, однако активная жизнь героя фактически начинается лишь после восстановления способности двигаться. Такой финал отражает очень устойчивую мечту сказок: вернуть человека к телесной норме. Для современного читателя это повод задуматься, почему культура так часто предлагает герою только два состояния — ожидание чуда или полное исцеление, почти не представляя полноценной жизни с сохраняющимися особенностями здоровья.
А ещё в собрании Александра Афанасьева есть сказка с названием «Безногий и слепой богатыри», которая предлагает почти современную модель взаимной поддержки. Потерявший ноги Катома и незрячий богатырь договариваются жить и добывать пищу вместе. Один передвигается и несёт товарища, другой видит дорогу и направляет его. По отдельности окружающий мир создаёт для каждого серьёзные ограничения, а вместе они возвращают себе самостоятельность. Здесь нет беспомощного просителя и милосердного спасителя: оба человека одновременно получают и оказывают помощь.
Правда, и эта история не свободна от представлений своего времени. В финале волшебная вода возвращает одному зрение, а другому ноги. Кроме того, в старом тексте встречается язык, который сегодня звучит унизительно. Но центральная сцена сотрудничества всё равно поражает точностью: ограничения одного человека могут компенсироваться не превращением его в «обычного», а правильно организованным взаимодействием с другим. Это даже похоже на современную идею доступной среды, только выраженную древним сказочным языком и понятиями.
Ещё дальше эту мысль развивает сказка «Летучий корабль». На корабль принимают не самых удобных и привычных спутников, а людей с невероятно преувеличенными особенностями: один слышит происходящее на огромном расстоянии, другой способен буквально за шаг пересечь весь свет, третий необычайно метко стреляет. Каждый из них поначалу выглядит странно и занимается тем, что кажется бессмысленным. Но когда царь ставит перед героем невыполнимые задачи, выясняется, что именно разнообразие команды делает успех возможным. Побеждает не универсальный богатырь, который умеет всё, а сообщество людей с разными способностями.
В этом древняя русская сказка неожиданно сближается с современным взглядом на инвалидность. Например, Конвенция ООН о правах инвалидов рассматривает инвалидность не только как свойство организма, но и как результат взаимодействия человека с отношенческими и средовыми барьерами. В сказочном мире действует похожая логика: одна и та же особенность может казаться бесполезной в обычной обстановке, стать препятствием в недружелюбной среде или оказаться ценной там, где для неё находится подходящая задача. Разница заключается в том, что реальному обществу не следует ждать волшебства — оно само может убрать ступени, предоставить информацию в доступном формате, изменить правила и перестать оценивать всех по единственному стандарту.
Важно, однако, не приписывать старым сказкам гуманизм, которого в них не было. Они умеют сочувствовать отвергнутому, но легко смеются над телом. Они дают необычному герою центральную роль, но нередко связывают внешнее отличие со злом. Они показывают силу взаимопомощи, но часто завершают историю чудесным исцелением, будто счастливый финал невозможен без возвращения к норме. Наконец, они любят награждать «не такого, как все» исключительным даром, тогда как в реальной жизни достоинство человека не зависит от пользы, таланта или совершенного подвига.
И всё же русская сказка оставила нам важную мысль: человек или существо, которого окружающие считают нелепым, слабым, неправильным и бесперспективным, может оказаться главным действующим лицом. Ивану необязательно стать «когнитивно похожим» на старших братьев, Коньку — на статных жеребцов, а спутникам с летучего корабля — друг на друга. Счастливый финал и\или победа приходят именно тогда, когда допускаются разные способы думать, двигаться, видеть, слышать и действовать.
Возможно, современное прочтение этих историй должно продолжить то, чего старый фольклор сделать ещё не мог. Не превращать телесное отличие в знак злодейства, не считать исцеление единственным счастливым концом и не требовать от необычного героя сверхспособностей в качестве платы за право быть принятым. Тогда сказочное «не такой, как все» перестанет звучать приговором и станет началом пути персонажа, которому не нужно отказываться от себя, чтобы занять место в общем мире.
Специально для Агентства Особых Новостей (on24.media)
Иллюстрации автора
